Ты сможешь выдержать этот натиск или сломаться?
— Убирайся отсюда и подальше! — это я ору. Так громко, что, наверняка, соседи по обе стороны стены уже прильнули к стенке, ловя каждое слово.
Я стою посреди кухни, вся дрожу от злости, а она — эта притворщица — глядит на меня так, будто это я здесь временно поселилась, а не она. Волосы растрепаны, тушь размазалась — с утра накрасилась, ведь собиралась к Кристине на день рождения. А теперь вот… Вместо праздника я стою и кричу на Полину — сестру моего дорогого Тараса.
Три месяца. Уже три месяца она живёт у нас. Сначала «на недельку», потом «ну ещё чуть-чуть», а теперь даже не утруждает себя объяснениями. Устроилась как у себя дома: половину шкафа заняла, в ванной по два часа сидит и главное — вмешивается в нашу с Тарасом жизнь так же незаметно и разрушительно, как моль в любимый свитер.
— Маричка, пожалуйста, не кричи… — голос Тараса звучит устало; он даже не отрывается от телефона. Сидит за кухонным столом с чашкой кофе и делает вид, будто всё это его не касается.
— Не кричать?! — я резко поворачиваюсь к нему и чувствую прилив ярости. — Твоя сестрица только что нажаловалась Ларисе на то, что я её выгоняю! Я! Из квартиры, где сама хозяйка!
Полина поджимает губы и изображает обиженную невинность. Двадцать восемь лет человеку, а ведёт себя как капризная школьница. И халат на ней мой — розовый махровый халатик, который Тарас мне подарил на прошлый Новый год. Я его две недели назад искала по всей ванной…
— Мама позвонила первой. Я просто ответила на её вопрос… — произносит Полина тоном всезнающей учительницы для самых непонятливых учеников. — Она спросила про дела. Я сказала правду.
Правду? Ну конечно.
— Какую ещё правду? — я приближаюсь к ней вплотную; внутри всё кипит от возмущения. — Что мне надоело жить втроём в двухкомнатной квартире? Что я мечтаю о нормальной жизни с мужем без посторонних глаз? Это ты называешь правдой?
Тарас наконец-то откладывает телефон в сторону и смотрит сначала на меня, потом на сестру. На лице написано: «только бы без скандала». Но уже поздно. Слишком поздно для дипломатии.
— Маричка… — начинает он примирительно.
— Не Маричка! Я тебе жена вообще-то! Мы уже пять лет женаты! Пять лет! А твоя сестра появилась тут три месяца назад после очередного разрыва с каким-то ухажёром и до сих пор даже не подумала съехать!
— У неё сейчас непростой период… — Тарас поднимается со стула и подходит ко мне ближе. Протягивает руку взять за мою ладонь, но я резко отстраняюсь. — Ей нужна поддержка близких.
Близких… Красивое слово такое… А я кто тогда? Обслуживающий персонал? Домработница без права голоса?
— Непростой период… — повторяю с усмешкой сквозь зубы. — А ты знаешь у кого действительно трудный период? У меня! Последние три месяца! Когда утром боишься выйти из спальни в старой футболке и трениках потому что здесь ОНА! Когда невозможно поговорить с тобой откровенно потому что здесь ОНА! Когда мы даже… ну ты понял… потому что опять же ОНА!
Полина презрительно фыркает себе под нос. Фыркает! Меня аж передёргивает от злости; делаю шаг вперёд к ней почти машинально, но Тарас перехватывает меня за локоть.
— Давай спокойно обсудим всё это… пожалуйста… — он смотрит мне прямо в глаза; взгляд уставший до предела. От меня ли он устал? От неё? Или просто от всего сразу?
— Спокойный разговор уже невозможен… — отвечаю тихо сама себе в удивление.— Тарас… когда? Когда твоя сестра наконец покинет наш дом?
Вопрос повисает между нами как тяжёлое облако перед грозой. Полина замирает с чашкой в руках – моей любимой чашкой с незабудками цвета индиго; ту самую бабушкину реликвию из наследства…
Тишина затягивается настолько долго, что начинаешь слышать тиканье часов над плитой да шум машины за окном… где-то далеко булькает вода в трубах…
— Не знаю… — наконец выдавливает он из себя еле слышно.
И эти слова звучат как удар по щеке…
«Я больше так не могу… Как ты могла стать такой скучной?» — с холодом сказал Владислав, отвернувшись к окну, оставив Ганну на грани решимости.
Дверь захлопнулась с такой силой, что в прихожей качнулась вешалка. Ганна не обернулась — продолжала разливать по тарелкам густой борщ насыщенного бордового цвета, от которого по кухне стлался пар с ароматом укропа. Она уже знала, что будет дальше. Поняла это по тому, как он ворвался в квартиру, не разуваясь. По тому, как бросил портфель где попало.
— Снова борщ?! — Владислав остановился на пороге кухни, и лицо его моментально налилось краской, будто внутри включили лампу тревоги. — Я же просил тебя вчера — мясо по-французски! Просил нормально! А ты что?!
Ганна аккуратно вернула половник в кастрюлю. Медленно вытерла руки о полотенце.
— Владислав, мы ведь вчера это уже обсуждали… У меня сегодня весь день был прием в поликлинике, я едва…
— Мне плевать на твою поликлинику! — Он шагнул ближе, и она заметила, как у него заходили желваки на скулах. — Я вкалываю без передышки! Обеспечиваю этот дом, оплачиваю счета! А ты даже нормальный ужин приготовить не можешь! Опять этот борщ!
Двадцать три года вместе. Ганна смотрела на него и пыталась увидеть того юношу, который когда-то читал ей стихи Пастернака на лавочке в парке Горького. Который приносил кофе прямо в постель. Который шептал ей о том, что она — главное событие его жизни.
— Я очень устала… — произнесла она почти шепотом. — Сегодня было двенадцать пациентов подряд. Бабушка трижды звонила — давление снова скачет… В магазин я успела только к закрытию: мяса нормального уже не было…
— Одни оправдания! — Владислав ударил ладонью по столу так резко, что ложки задребезжали о фарфор тарелок. — Постоянно одно и то же! Знаешь что? Мне всё это осточертело! Эта рутина! Этот твой бесконечный борщ!
Что-то внутри Ганны дрогнуло не от слов даже — от взгляда: он смотрел на неё так же равнодушно, как на старую мебель. Как будто она стала частью интерьера, который давно хочется заменить.
— И что ты этим хочешь сказать?
Он замолчал и отвернулся к окну; за стеклом сгущались ноябрьские сумерки. Киев зажигался огнями: тысячи окон вспыхивали теплом семейных ужинов и разговоров. И вот среди них одно окно… их окно… где двое стояли перед чем-то пугающим.
— Я больше так не могу… — выдохнул он глухо и безжизненно. — Всё стало серым… Ты стала скучной… Я ухожу от тебя.
Время будто застыло вокруг них. Борщ медленно остывал в тарелках с розовым кантом – тех самых тарелках из девяностых годов из кооперативного магазина. Сколько раз она наполняла их супом или раскладывала туда картошку с салатом? Сколько вечеров они провели напротив друг друга?
— Ты сейчас серьёзно? — спросила она чужим голосом.
— Вполне серьёзно.
Он даже не удосужился посмотреть ей в глаза: просто достал телефон и начал листать экран будничным жестом – словно собирался выйти купить хлеба.
— Из-за борща… – прошептала Ганна. – Ты уходишь из-за борща?
— Не из-за него! – вспыхнул он снова раздражённо. – Потому что ты стала другой! Всё только про работу да про дом… Когда мы последний раз куда-нибудь выбирались? В кино? В кафе? Когда мы говорили хоть о чём-то кроме списка покупок?!
Ганна опустилась на стул: ноги подкосились под ней от тяжести слов и кома в горле.
— Но я ведь предлагала… – начала она тихо. – Ходить вместе куда-нибудь… На выставку или спектакль… Но ты всегда говорил: устал после работы… Надо ехать на дачу…
— Потому что с тобой скучно стало жить! – почти выкрикнул он теперь громко и резко.— Ты ничего нового не читаешь! За собой перестала следить совсем! Посмотри на себя: халат выцветший до дырок, волосы седые уже полгода как!.. Ты превратилась просто в унылую домохозяйку!
Такой удар оказался бы больнее любого физического толчка. Ганна посмотрела на свои руки – натруженные руки медсестры; те самые руки стирали ему рубашки, пришивали пуговицы; те самые пальцы массировали ему плечи вечерами после работы…
— Понятно… Домохозяйка унылая…
— Ганна… я этого не хотел…
— Уходи.
Сама удивилась твердости своего голоса: поднялась с места прямо перед ним во весь рост – пусть невысокая да ещё и в этом самом халате – но взгляд её был прямым и ясным.
— Раз тебе всё надоело… Если я такая скучная для тебя… Тогда собирай вещи и уходи прямо сейчас.
Владислав опешил: видимо ждал слёз или мольбы простить его слова… Но вместо этого увидел женщину решительную до дрожи спокойствиям голосе.
— Я… Я всерьез…
— И я тоже всерьез сказала: уходи.
Он постоял ещё мгновение у двери кухни; потом развернулся и вышел молча прочь из комнаты. Ганна слышала каждый его шаг по квартире: как открыл шкафчик; как достал сумку; как шаркал тапками по полу спальни…
Каждый звук отзывался внутри неё болезненным эхом – словно кто-то методично отделял кусочки её жизни один за другим…
Двадцать три года вместе прожито было ими бок о бок… Сын вырос давно уже; учится теперь далеко отсюда – уехал учиться в Харьков… Квартира эта была их общим проектом: клеили обои сами вдвоем; плитку клали своими руками на кухне когда-то вечером под музыку…
А дача под Бородянкой? Там каждое лето она высаживала помидоры грядками ровными рядами; а он строгал доски для сарая или мастерил очередную лавочку…
И вот теперь всё рушится потому лишь, что она приготовила борщ вместо мяса по-французски?.. Потому что волосы седые?.. Потому что «стало скучно»?..
Дверь захлопнулась почти неслышно – мягко так ушёл Владислав без прощания…
Ганна осталась стоять посреди кухни неподвижно долгое время… Борщ окончательно остыл в тарелках… Она взяла одну из них молча; подошла к раковине; потом вторую принесла туда же…
Выливая содержимое медленно вниз по сливу наблюдала за тем как густая жидкость оставляет алые разводы вдоль стенок мойки…
Нужно было кому-то позвонить сейчас же… Может Марии?.. Или маме?.. Но пальцы её оставались неподвижны возле раковины…
За окном горели огни соседнего дома напротив; там кто-то двигался за занавеской готовя ужин своей семье…
«Скучная», — звучало у неё внутри эхом вновь и вновь… «Домохозяйка скучная»…
Пятьдесят один год прожитый ею честно до последней капли сил… Двадцать три года брака позади… Тридцать лет работы медсестрой в районной поликлинике…
Сотни пациентов прошли через её руки за эти годы… Уколы ставила аккуратно без боли… Капельницы подключала быстро даже самым пугливым бабушкам…
Она помнила всех своих пациентов до мелочей — ту самую Лесю например — бабушку добрую с глазами светлыми — которая умерла прошлой зимой держась за её руку до последнего дыхания…