Лучезарное утро заливало светом скромную горницу, но этот свет не достигал сердца Арсения. Он стоял неподвижно, словно изваяние, высеченное из льда, а его взгляд, холодный и тяжелый, был прикован к колыбели. Там, обернутая в простую пеленку, безмятежно посапывала новорожденная. Ее кожа отливала теплым, словно спелый персик, оттенком, а густые пряди волос, темнее ночи, лежали на тонкой подушке. В тишине слышалось лишь ее ровное дыхание и яростный стук крови в висках молодого отца.
— Дорогой мой, поверь, это твое дитя, — голос Антонины, его супруги, прозвучал тихо, как шелест опавшего листа, но в нем таилась усталая твердость. Она повторяла эти слова не в первый раз, и каждый раз они разбивались о каменную стену его неверия.
— Как моя душа может принять это? — вырвалось у него, и слова, резкие и громкие, вспороли тишину комнаты. — Взгляни! Мы с тобой — дети севера, со светом в волосах и в очах. А она… в каждом ее черточке читается южное солнце. Она — живое отражение твоего отчима!
Антонина побледнела, будто все тепло покинуло ее разом. Она вздрогнула, когда Арсений, не сказав более ни слова, резко развернулся и выбежал из избы. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что девочка в колыбели беспокойно вздохнула во сне. Молодая мать, преодолевая слабость, подошла к люльке. Долгим, полным неизъяснимой грусти взглядом она окинула маленькое личико. Казалось, само провидение подарило ей это хрупкое существо, чтобы испытать на прочность все узы, что связывали ее с миром.
Антонина была старшей дочерью в семье графини Елизаветы Волконской. Год спустя после ее появления на свет родилась сестра, Ольга. Официальным отцом обеих считался супруг графини, граф Михаил Волконский. Однако тайны, окутывавшие светскую жизнь Петербурга, ставили под сомнение это родство. Известно было, что сердце Елизаветы долгие годы принадлежало ее могущественному родственнику, светлейшему князю Виктору Загорскому. Их связь, начавшаяся до замужества, не угасла и после. Граф Волконский, человек расчетливый и прагматичный, предпочитал не замечать шалостей супруги, за что получал щедрые дары — как в виде чинов и орденов, так и в виде звонкой монеты.
В 1791 году князь Загорский скоропостижно скончался, а два года спустя в вечность отошел и граф Волконский. Елизавета, женщина, чья красота лишь расцветала с годами, вскоре вновь обрела семейное счастье. В 1798 году она обменялась клятвами с итальянским графом, Федерико Марчелло Дони.
Антонине едва минуло шестнадцать, когда в их дом вошел новый хозяин. Граф Дони был воплощением южного обаяния и рыцарского духа. Высокий, с гордой осанкой, обладатель громового, но приятного голоса, он был неотразим. Его галантность, забота и острый ум пленили не только Елизавету, но и смутили сердца двух подрастающих девиц. И когда в начале нового, девятнадцатого столетия в их гостиной появился статный гусар, красавец Арсений Вернин, обе сестры почувствовали, как в их душах разгорается пламя нешуточного соперничества.
Арсению было двадцать пять. Он являлся сыном знаменитого Леонида Вернина, человека, вознесенного при одном императоре и сыгравшего роковую роль в его судьбе.
Пока сестры втайне мерялись силами чувств, пытаясь завладеть вниманием молодого военного, самодержец неожиданно вмешался в их сердечные дела. Он подметил, как младшая, Ольга, кокетничает на балу с храбрым князем Суворовым, и, к немалому ужасу ветреной девицы, соблаговолил сочетать их браком. Мечты о гусаре растворились, уступив место ненавистному союзу. Антонина же, увидев, что путь свободен, всей душой устремилась к Арсению.
— Обвенчаемся, — шептал он ей на прогулках по Летнему саду, под сенью старых лип.
— Я жажду этого больше жизни, но матушка и граф Дони непреклонны, — с грустью отвечала Антонина, и в ее глазах плескалась безысходность.
Двор в те дни жил в тревожном ожидании. Император пал, и в высших кругах шептались, что в числе заговорщиков был и Леонид Вернин. Семейство Дони не желало родниться с сыном человека, прикоснувшегося к царской крови.
— Тогда бежим, — предложил однажды Арсений, и в его голосе звучала авантюрная нота.
— Куда угодно, лишь бы с тобою, — без колебаний ответила Антонина.
Запреты лишь распаляли ее юный, мятежный дух. Ей нестерпимо хотелось доказать свою независимость, вырваться из-под опеки, и втайне — поставить жирную точку в соревновании с сестрой, вышедшей замуж по воле монарха.
Той же ночью, наспех собрав узелок с немногими пожитками, она бесшумно выскользнула из родительского дома. У скромной кареты, запряженной парой лошадей, ее уже ждал Арсений.
Молодые обвенчались в небольшой сельской церквушке и умчались прочь от столицы. Местом их нового пристанища стала Волынская губерния, где располагался полк, шефом которого был Арсений. Идиллические мечты Антонины быстро развеялись, как утренний туман. Привыкшая к изысканным нарядам, балам и тонкому фарфору, она не смогла найти поэзии в быту армейского лагеря. Роль полковой дамы, с ее бесконечными переездами, скромными жилищами и обществом офицерских жен, оказалась для нее тяжким крестом. Даже мысль о том, что она супруга генерал-майора, не приносила утешения.
Вскоре Антонина сообщила мужу радостную весть — она ждала ребенка. Ее тянуло назад, в блестящий Петербург, но судьба вела их по пыльным дорогам империи вслед за полком. В 1803 году, во время одного из таких переездов, начались схватки. Арсений распорядился остановиться, нашел для жены приют в крестьянской избе и созвал повитуху. Так, под скрип телег за окном и под треск лучин в печи, на свет появилась девочка, названная Ариадной.
Лицо новоиспеченного отца, когда он впервые взглянул на дочь, окаменело. Проходили дни, недели, месяцы, а смуглый оттенок кожи младенца и иссиня-черные кудри не светлели, лишь становились все явственнее. В душе Арсения зрела черная, удушающая уверенность: это дитя — не его крови, а наследие того самого обаятельного итальянца, что остался в ненавистном Петербурге.
В 1804 году, отбросив все церемонии, Арсений холодно и четко объявил жене о необходимости разрыва. Антонина, чье сердце уже давно покрылось ледяной корой обид и взаимных упреков, согласилась без возражений. Иссякла любовь, угасло доверие, осталась лишь усталость от чужой жизни.
С крошечной Ариадной на руках она вернулась под кров матери и графа Дони. Столица встретила ее молчаливым осуждением, но дом был полон тепла.
В начале 1807 года Антонина вступила в новый брак — с графом Виктором Оленинским, генерал-адъютантом при особе императора Александра. Он сопровождал государя во всех походах и кампаниях, и их совместная жизнь была мимолетной, как сон. Уже в 1809 году французский дипломат в своих донесениях отмечал: «Говорят, генерал-адъютант Оленинский связан с Нарышкиной. Государь в курсе. Роман их близится к закату».
Дальнейшие следы Антонины теряются в тумане времени. Известно лишь, что в 1818 году граф Виктор Оленинский обручился с княжной Бартеневой.
Арсений Вернин также недолго оставался одинок. В 1808 году он женился вновь, но счастье было недолгим — его избранница вскоре угасла. Лишь в 1816 году, связав судьбу с тихой и доброй Софьей Мирской, он обрел покой. В этом браке родилось пятеро детей, шумных и светловолосых.
Забота о маленькой Ариадне легла на плечи ее бабушки и того, кого она с детства звала дедушкой, — графа Федерико Дони. Девочка росла, не ведая ни материнской ласки, ни отцовского внимания. Но годы спустя ее необыкновенная, словно сошедшая с фрески красота, одухотворенная легкой печалью в огромных темных глазах, вдохновила гения кисти, Карла Брюллова. Он увековечил ее черты на своих бессмертных полотнах, подарив ей вечность, которую не смогла дать ей семья. На грандиозном полотне «Последний день Помпеи» Ариадну можно узнать в четырех женских образах — в каждой из них застыл миг ее собственной, непростой судьбы.
Умирая, граф Дони оставил значительную часть своего колоссального состояния именно ей, своей неродной внучке. Историки до сей поры ведут тихие споры о тайне ее происхождения, листая пожелтевшие документы. Но для самой Ариадны это уже не имело значения. Ее жизнь, начавшаяся в гневе и отвержении, превратилась в прекрасную и грустную легенду, застывшую в тенях и свете на холстах великого мастера. Она смотрит на нас с картин, эта девушка с трагическим взором, — вечная загадка, пережившая века, немой укор жестоким страстям и тихое свидетельство того, что подлинная красота рождается порой из самого горького семени и цветет вопреки всему.